На столе лежал последний апельсин. Мне 7 лет, я нарезаю очередной круг вокруг кухонного стола, мысленно прикидываю, как заполучить добычу. В нашей семье существует незыблемое правило – поделись последним со старшей сестрой. Ужасно не хочется этого делать. Пытаюсь уговорить себя, что в 17 лет взрослые девушки никакой страсти к апельсинам не испытывают. За мной молча наблюдает папа, дает мне нож и говорит: режь! Рука упрямо разрезает апельсин на две неравноценных половинки. Снова папина команда: «Большую – сестре!». «Ну, уж нет!» - быстро облизываю обе половинки, зная брезгливость сестры, и скорчив сладкую рожицу, протягиваю ей, чтобы та выбрала, какую. Сестра гордо отказывается брать «обслюнявленное», я быстро запихиваю большую половинку себе в рот, тут же давлюсь, откашливаюсь, выплевываю, и меня с ревом отводят посидеть одной в комнате и «подумать о своём поведении».
Как ни крути, апельсин всего один. Ограниченный ресурс, и нового не предвидится.
Чего думать, тут брать надо!
Вчера собирались с дачи в город. Я привычно убирала к отъезду нашу деревенскую избу и решила под конец пропылесосить пол, да что-то мне вдруг помешало. Пылесос убрала обратно в подсобку, а руки сами потянулись к венику. Собрав и вытряхнув на улице все наши незамысловатые деревенские половички, решилась мести пол в избе веником. Захотелось это сделать так, как наставляла меня бабушка: долго, тщательно, неторопливо, по всем законам «подметального дела».
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле.
Ткань, опьяненная собой,
Изнеженная лаской света,
Она испытывает лето,
Как бы не тронута зимой...
О. Мандельштам