Сегодня вдруг вспомнила, отмотав время назад, что моя сильная детская вера в остров сокровищ реальна, он существует. Мой расклад был прост: есть я – и где-то спрятанные богатства (вероятно, чужие, не ничейные, оставленные на «предъявителя»). Я должна их найти во чтобы то ни стало. Я ищу их, они ждут меня, я верила во взаимное притяжение, вечный поиск друг друга. Я ни капли не сомневалась, что сокровища меня ожидают, зовут и манят.
Сокровища для меня - это яркое значимое приобретение. Я соединяюсь с чем-то для себя важным, тем самым волшебным образом преображая себя. Из обычной девочки я преображаюсь в обладателя бесконечного ресурса (сокровищ должно быть ровно столько, чтобы они никогда не кончались, это вечный источник!) и …! Дальше мое воображение резко обрывалось, потому, как я понятия не имела, что делать с вечным источником богатства. Я просто хотела быть соразмерной неиссякаемому богатству, свято верила, что оно каким-то чудесным образом подрастит меня и узаконит в обществе.
Я родилась в доме, где всегда звучало пианино. Моя детская кроватка стояла рядом с ним.
Под пианино был мой домик. Я тайно нажимала правую педаль «счастья» - для меня, и левую – «месть» - для моих детских врагов. Это был мой первый магический инструмент, который я использовала не по назначению. Я обживала инструмент вопреки его функции, это был мой первый детский домик, в котором я вплетала свои желания в молитвы.
Поднимая крышку, я хранила внутри пианино мои детские секретики, записочки, мои сокровища, детское «золотишко».
Пианино принадлежало маме. Я так и не посмела вторгнуться в ее чертоги, моя музыкальная бездарность четко проводила невидимые границы между матерью и дочерью. Красота и музыкальность принадлежали маме по праву. Как известно, в роду прав много не бывает, и я не претендовала на дар музыкальности и красоты. Мои дары еще не были для меня четко очерчены, но я ясно понимала, что это нечто иное. Я была принципиально «папина дочка».
Мой отец был сказочник. Он сочинял сказки и рассказывал их в своём ближнем окружении. За это папу очень любили: своими историями он вызывал всплеск радости и хорошего настроения, и я видела, как чужая душа расцветала. Не случайно, всё детство я читала сказки, была вхожа в их пространство и обретала там своё счастье. Я тоже стала сказочником, естественным и незаметным для себя образом. Сначала я сочиняла сказочные истории с папой наперебой и наперегонки, потом по сказке каждый день перед сном, чтобы убаюкать сына в счастливый сон. Накопив множество историй и образов, я долго и мучительно искала иллюстратора к своим сказкам, да так и не нашла. Моя студенческая стипендия не позволила мне прорисовать сочинённые сказки. Пришлось ограничиться собственным воображением, и я до сих пор рисую в своём воображении, а не на бумаге. Кстати, неплохо получается, не могу показать, но могу рассказать!
Потом я стала рассказывать сказки взрослым людям. Не перед сном, в полудреме, чтобы усыпить или обезболить, а днём, при ярком солнце, чтобы у моего слушателя заблестели и раскрылись глаза на свою жизнь. Я стала сочинять пробуждающие сказки.
…Ее звали Маринка. Простая деревенская девчонка, на 2 года младше меня. Я тогда заканчивала начальную школу. Каждый раз, когда мы всем семейством перемещались летом на дачу, она неизменно появлялась на нашей территории. Её никто не приглашал, она сама приходила просто посмотреть, как мы живем, заодно навязаться ко мне в подружки, ей важно было беседовать с моим отцом, напроситься помочь в огороде моей бабушке. Она была очень любопытна, прилипчива, жадно поглощала все, что её удалось увидеть и подслушать. Папа категорически запрещал прогонять непрошенную гостью, как мог, уделял ей внимание. Бабушка старалась воспитывать и прививать полезные навыки, мама занималась, как всегда, «украшательством личности». Я же старалась пораньше улизнуть через запасной вход, чтобы лишний раз не встречаться с ней.
Моя память часто услужливо направляет внимание к определенным памятным дням. Одна из таких дат –1 сентября. Тогда я пошла в первый класс. Хорошо помню, что я вовсе не стремилась в школу. Моя деревенская и дворовая вольница была мила моему сердцу, строгости с избытком хватало в семье, мне не хотелось отягощать себя новыми обязательствами и контактами. Внутри я тайно протестовала, печально смирялась с потерей свободы, предвкушала расставание со своими детскими играми и книгами. Даже попрощалась с куклами, дав им клятву верности…
Но в то утро 1 сентября произошло нечто, что навсегда изменило моё отношение к школе.
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле.
Ткань, опьяненная собой,
Изнеженная лаской света,
Она испытывает лето,
Как бы не тронута зимой...
О. Мандельштам