Я родилась в доме, где всегда звучало пианино. Моя детская кроватка стояла рядом с ним.
Под пианино был мой домик. Я тайно нажимала правую педаль «счастья» - для меня, и левую – «месть» - для моих детских врагов. Это был мой первый магический инструмент, который я использовала не по назначению. Я обживала инструмент вопреки его функции, это был мой первый детский домик, в котором я вплетала свои желания в молитвы.
Поднимая крышку, я хранила внутри пианино мои детские секретики, записочки, мои сокровища, детское «золотишко».
Пианино принадлежало маме. Я так и не посмела вторгнуться в ее чертоги, моя музыкальная бездарность четко проводила невидимые границы между матерью и дочерью. Красота и музыкальность принадлежали маме по праву. Как известно, в роду прав много не бывает, и я не претендовала на дар музыкальности и красоты. Мои дары еще не были для меня четко очерчены, но я ясно понимала, что это нечто иное. Я была принципиально «папина дочка».
Мой отец был сказочник. Он сочинял сказки и рассказывал их в своём ближнем окружении. За это папу очень любили: своими историями он вызывал всплеск радости и хорошего настроения, и я видела, как чужая душа расцветала. Не случайно, всё детство я читала сказки, была вхожа в их пространство и обретала там своё счастье. Я тоже стала сказочником, естественным и незаметным для себя образом. Сначала я сочиняла сказочные истории с папой наперебой и наперегонки, потом по сказке каждый день перед сном, чтобы убаюкать сына в счастливый сон. Накопив множество историй и образов, я долго и мучительно искала иллюстратора к своим сказкам, да так и не нашла. Моя студенческая стипендия не позволила мне прорисовать сочинённые сказки. Пришлось ограничиться собственным воображением, и я до сих пор рисую в своём воображении, а не на бумаге. Кстати, неплохо получается, не могу показать, но могу рассказать!
Потом я стала рассказывать сказки взрослым людям. Не перед сном, в полудреме, чтобы усыпить или обезболить, а днём, при ярком солнце, чтобы у моего слушателя заблестели и раскрылись глаза на свою жизнь. Я стала сочинять пробуждающие сказки.
…Ее звали Маринка. Простая деревенская девчонка, на 2 года младше меня. Я тогда заканчивала начальную школу. Каждый раз, когда мы всем семейством перемещались летом на дачу, она неизменно появлялась на нашей территории. Её никто не приглашал, она сама приходила просто посмотреть, как мы живем, заодно навязаться ко мне в подружки, ей важно было беседовать с моим отцом, напроситься помочь в огороде моей бабушке. Она была очень любопытна, прилипчива, жадно поглощала все, что её удалось увидеть и подслушать. Папа категорически запрещал прогонять непрошенную гостью, как мог, уделял ей внимание. Бабушка старалась воспитывать и прививать полезные навыки, мама занималась, как всегда, «украшательством личности». Я же старалась пораньше улизнуть через запасной вход, чтобы лишний раз не встречаться с ней.
Моя память часто услужливо направляет внимание к определенным памятным дням. Одна из таких дат –1 сентября. Тогда я пошла в первый класс. Хорошо помню, что я вовсе не стремилась в школу. Моя деревенская и дворовая вольница была мила моему сердцу, строгости с избытком хватало в семье, мне не хотелось отягощать себя новыми обязательствами и контактами. Внутри я тайно протестовала, печально смирялась с потерей свободы, предвкушала расставание со своими детскими играми и книгами. Даже попрощалась с куклами, дав им клятву верности…
Но в то утро 1 сентября произошло нечто, что навсегда изменило моё отношение к школе.
Мне всегда было интересно, как и кого обзывали в детстве. Нет, не в детском саду или во дворе. Нет, не когда обижали, задевали, а именно обзывали. Обзаводили новым именем-пугалом, чтобы было неповадно ходить в эту сторону. Всё равно детская память так или иначе хранит, как нас называли дома, родные и любимые люди. Давайте попробуем с этим немного разобраться! Можно долго пестовать в душе детскую обиду (но меня это мало интересует), а лучше и занимательнее вспоминать – детскую семейную обзывалку-оберег. Обзывалки часто были частью воспитательного процесса, и использовались для пущей прямоты и доходчивости. Копуша, торопыга, грязнуля, обезьянка, жирафа, любопытная ворона – да мало ли чего для красочности и образности могли привлечь наши родители! Я всегда запоминала, прежде всего, тщательно подобранные именно для меня «воспитательные» обзывалки, в которых было много родительского презрения! А всё хлесткое, несправедливое, сказанное родителями в гневе и раздражении, смело пропускала мимо ушей. Помнить это глупо и просто нелепо, родители имеют право на гнев, как старшие.
Помню, меня через обзывалки воспитывали на: «Да ты у нас дурочка!» и «Бездарность». Иногда вставляли едкое – «Заурядность» - но это было больше было похоже на полную выбраковку меня из семейной компании, чем на: «Мы тебя сейчас поставим на место, но ты останешься с нами!».
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле.
Ткань, опьяненная собой,
Изнеженная лаской света,
Она испытывает лето,
Как бы не тронута зимой...
О. Мандельштам